Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

Krynica

Сады Сахарова

Я хотел начать этот текст размышлением о бессмысленности проспекта. Бессмысленности проспекта Сахарова в Москве. Проспект есть, но как насмешка над памятью академика. Вот проспект Андропова - это, конечно же, не насмешка, это и есть суть. А проспект Сахарова в городе, где запрещают выставку к 100-летию Сахарова, - это уже какой-то Оруэлл. Понятно, что они с радостью переименовали бы этот проспект, присвоили бы ему имя какого-нибудь вурдалака, Моторолы какого-то. Но у них рука не поднимается - по крайней мере пока.

Но только это плохое начало. Я, пожалуй, начну иначе. Всякий раз, поднимаясь в Иерусалим, я проезжаю мимо садов Сахарова - и всякий раз радость от встречи с великим городом соединяется во мне с радостью от встречи с великим именем, с тем, что великий город, открывший человечеству саму суть гуманизма, встречает меня именем человека, воплощавшего этот гуманизм в ХХ веке и в государстве, в котором я жил. Сады Сахарова - это и есть настоящее торжество исторической справедливости, это и есть память, выраженная в каждой ветви куда точнее и честнее, чем в асфальте бессмысленного московского проспекта.

Но, может быть, не совсем бессмысленного?

Морозным декабрьским утром 1989 года вместе с народными депутатами СССР от Украины я приехал к Московскому дворцу молодежи на прощание с Андреем Дмитриевичем. Я навсегда запомнил эту растянувшуюся на километры очередь - где теперь все эти люди? Именно это прощание убедило меня, что свобода, о которой мечтал академик и в необходимости которой он убеждал соотечественников, это уже не книжное слово. Что справедливость - это то, к чему нужно стремиться. Что все эти люди, собравшиеся у гроба Сахарова, по существу, еще совсем не старого человека - ему было всего 68 лет - пришли сюда ради благодарности, ради веры в то, что их страну и их собственную жизнь действительно можно изменить.

Да, России, о которой мечтал академик Сахаров, нет. В путинской России его проспекты и улицы - бельмо на глазу. Но сады Сахарова в Иерусалиме есть. И есть улицы в странах, свободу которых он поддерживал с несгибаемой верой и с отчаянным романтизмом даже тогда, когда сама возможность появления этих стран на географических картах казалась политической фантастикой.

А Россия... Ну что Россия. В последний раз я разговаривал с Андреем Дмитриевичем за несколько часов до его смерти, после очередного заседания депутатского съезда. Это была на первый взгляд рутинная беседа, интервью в завтрашний номер: о чем договаривались на встрече Межрегиональной депутатской группы, что будет происходить на съезде. Уже практически закончив беседу и прощаясь со мной, он вдруг улыбнулся и завершил недоговоренную фразу:

- Завтра будет бой.

Эти слова я тоже навсегда запомнил.

https://graniru.org/opinion/portnikov/m.281789.html
Krynica

Ленинским курсом

Решение президента Венесуэлы Николаса Мадуро создать научно-исследовательский институт по изучению наследия его предшественника Уго Чавеса вполне логично с точки зрения создания идеологического мифа. И очень полезно для нас, людей, живших в мире центров марксизма-ленинизма-сталинизма и прочих прелестей.

Конечно, в ценности научного наследия Карла Маркса сомневаться я не собираюсь – другое дело, как относиться к взглядам «основоположника» и что именно сохранять в памяти из томов «Капитала». Но тоталитарная идеология потому и сильна, что способна сделать теоретиком любого – и в особенности собственного вождя. Ленин, который в начале ХХ века был посредственным журналистом, бескомпромиссно обличавшим своих противников, автором пропагандистских брошюрок, призванных убедить в верности марксистской идеологии в ее большевистской интерпретации, за десятилетия коммунизма превратился в гения научной мысли, глыбу, которую принято было цитировать по поводу и без повода – благо в произведениях постоянно менявшего свои оценки вождя можно было найти слова на любые случаи жизни. Потом ровно также стали подрастатть другие гении науки и практики – недоучка Сталин, разбиравшийся в языкознании получше академиков, Мао Цзэдун... Ким Ир Сен переведен на все возможные языки мира – так что каждый может убедиться, что идеология «чучхе» - это не шутка. Еще недавно такие же многоязыкие тома печатались в Тиране – Энвер Ходжа создал для Албании свою теорию и жители этой страны должны были поверить, что произведения вождя читают во всем мире. Каждый коммунистический лидер рано или поздно превращался в идеолога, указующий перст. Даже Леонид Ильич Брежнев – даром что был большим писателем – издал многотомное собрание своих докладов и телеграмм под громким названием «Ленинским курсом». И это было удобно, черт побери, потому что авторы кандидатских и докторских диссертаций не должны были больше корпеть в газетных залах в поисках нужного высказывания – мысль застыла в граните.

Теперь тем же проторенным курсом следует образ известного своей многочасовой болтовней Уго Чавеса. Искушенный популист, бывший президент Венесуэлы при жизни никогда не претендовал на лавры академика, но его соратникам теперь нужен именно такой Чавес, который будет умудренно взирать на соотечественников со страниц собраний сочинений, биографий, цитатников и прочей макулатуры. И спустя десятилетия – если, разумеется, режим Николасов Мадур устоит и окончательно превратит Венесуэлу в идеологический памятник чавесизма – жители этой страны будут искренне верить, что это была не политика, не журналистика, не митинг. Это была наука.

http://www.politcom.ru/16127.html
Krynica

Елена Георгиевна

...Елена Георгиевна. Я запомнил ее, присевшей рядом со мной на ступеньках лестницы в зале, где проходило первое заседание Межрегиональной депутатской группы. Выступал академик Сахаров, пришли все - депутаты, журналисты, свободных кресел уже не было. Академика - он тогда только начал появляться на публичных мероприятиях - слушали затаив дыхание. Но только не она! «Почему же он это говорит! Он же не собирался об этом говорить! Почему же он об этом-то не сказал?» - она обращалась ко мне и одновременно к нему, хрупкому человеку на большой трибуне. Сильная, любящая, сопереживающая женщина.
Те, кто презирал и боялся Сахарова, любили говорить, что Боннэр им управляет, что он и шага не сделает без своей жены, что это она настроила его против родной коммунистической партии и бандитского государства. Это, конечно же, была ложь - очевидная и беспардонная. Сахаровым управлять было не то чтобы трудно - невозможно: он казался человеком, погруженным в себя и из собственной души черпающий и силу, и нравственную уверенность. Но, вне всякого сомнения, ему необходима была опора - человек, который не сомневался бы в правоте его взглядов, в силе его поступков, в необходимости жертвовать, не рассчитывая на понимание соотечественников.
Вот этим-то человеком и была Елена Боннэр. Именно поэтому она была - или стала рядом с Андреем Дмитриевичем? - другой. Стальной. Человеком, не признающим полутонов. Бескомпромиссной. Не моральным камертоном - нравственным судьей. И это отпугивало и раздражало не только коммунистических пропагандистов и их наследников - всю ту мерзость, что владела Россией тогда и управляет Россией сейчас. Это мешало даже тем, кто любил Сахарова. И то раздражение, которое могли вызывать у них те или иные слова или поступки академика, они неизменно направляли на Боннэр. Сахарова было не принято критиковать, в его правоте не приходилось сомневаться, его боялась даже газета «Правда». А вот клеветать на Боннэр или хотя бы добродушно журить ее в мемуарах - это пожалуйста. В этом отличились все, от мерзавца Николая Яковлева, назначенного штатным хулителем семьи академика в советские времена - до многих уважаемых людей, вместе с Сахаровым и Боннэр участвовавших в демонтаже коммунистического морока.
Ей пришлось нести этот крест и при жизни Сахарова, и после его смерти. Хотя, по сути, она была не опорой, а любящим и страдающим человеком. Не многие знали, что она сделала для памяти своего первого супруга, погибшего на фронте поэта Всеволода Багрицкого, как заботилась после войны о его литературном наследии. К наследию Сахарова она отнеслась к такой же трепетностью - понимая, что этот образ для будущей России, России, которой только предстоит появиться, станет определяющим. И в этой памяти о близких людях она тоже жертвовала, жертвовала собственным личностным началом, собственной жаждой деятельности, собственной позицией, которую она старалась сверять с сахаровской - или с той, которая могла бы быть сахаровской.
В декабе прошлого года она присоединилась к участникам митинга «Москва для всех!», проводившегося в качестве альтернативы шовинистическому кошмару Манежной площади. Присоединилась уже письменно, оставив комментарий на сайте Радио Свобода - не специально заказанный, нет - просто написала то, что диктовало сердце. И этими ее словами, очень точными, описавшими всю ее безумно трудную жизнь, я и завершу этот текст.
”Я москвичка, еврейка "кавказской национальности". В 41-м защищала страну, в 45-м плакала от радости. В 53-м протестовала против "дела врачей". И все годы с весны 1937-го ждала, что какой-никакой, но вернется мама из карагандинского лагеря. А когда она вернулась, позвонила в дверь, я ее не узнала, приняла за нищенку. И все эти годы в снах заливалась слезами по моему расстрелянному папе. И плакала по бабушке, растившей трех сирот 37-го года, сделавшей свой последний вздох в блокадном Ленинграде. И всю жизнь мучилась - виновата, что маму посадили, что я ее не узнала. Виновата, что отца расстреляли, что стоит на Востряковском кладбище памятник ему, а под памятником пустота. Виновата, что не осталась умирать в блокадном Ленинграде вместе с бабушкой. Родину мне, видите ли, надо было спасать! Родину! А теперь уже сил спасать родину нет. И даже нет сил самой себе налить грелку. И как ее спасать - родину? Как не знала, так и не знаю. Причислите меня к тем, кто 26-го придет на Пушкинскую. Считайте, что я пришла туда, опять спасать родину, хотя ноги не ходят”